- И поймет?
- И поймет. Определенна. Но опять же и не каждый, Яков Филиппович. К другому нужен подход аккуратный, вежливый.
- К тебе, например?
- А что вы думаете! По моему характеру от дули только вред будет. Меня дулей не испугаешь, а оттолкнешь - и больше ничего.
- Ну понимаю, понимаю: разъяснительную работу ведешь, до души, как говорится, доходишь.
Ползунков был доволен: объяснил свою точку зрения на только что происшедший инцидент; Яков Филиппович, безусловно, понял, что повышать голос не следовало, что виноват во всем не он, Алексей Михайлович Ползунков, а те две сотни тысяч километров ("вот взгляните на спидометр!"), которые пробежала эта старенькая "эмка" за пять лет совместной его, Ползункова, работы с Долининым.
Он нажимал на газ, и Ленинград был уже совсем рядом.
Военный совет армии размещался на самой окраине города, одном из многоэтажных зданий большого квартала, возведенного на пустыре за. несколько месяцев до начала войны. На стенах домов здесь чернели рваные пробоины от частых артиллерийских обстрелов, над разбитыми витринами магазинов поблескивали в рамках вывесок остатки золотых и синих букв, когтистые следы осколков исчерчивали вкось штукатурку фасадов.
Когда "эмка" остановилась у подъезда, охранявшегося часовым, на крыльце появился бригадный комиссар - член Военного Совета.
- Товарищ секретарь! - радушно приветствовал он Долинина. - Опоздал, дорогой мой. Только что окончили заседать. Хотели тут у вас об одном дельце спросить, подумав решили пока не трогать, обойдемся своими силами.
- Жаль! - Долинин не скрыл огорчения. - Я всегда готов.
- Знаем, знаем, что готов. Поэтому и не хотим тревожить до более серьезного случая.
Долинину было до крайности досадно: и глупо опоздал, чем продемонстрировал свою "штатскую" расхлябанность, и вот обошлись без него в каком-то важном деле, и район, следовательно, да этот раз не примет участия в осуществлении замыслов командования армии.